Путин едет по стране

Я еду по России

Эссе Николая Голубева, студента Ивановского государственного университета

Путин приезжал в наш город всего один раз. Лет десять назад – он тогда еще был просто и.о. Поздравлял с 8 марта ткачих многочисленных текстильных фабрик. Ради его приезда из- под снега откопали дорогу и в минусовую пургу начали укладывать новый асфальт. Многомиллионное покрытие сошло через несколько недель вместе со снегом. Все сходит...с рук...с памяти...с истории. Путин больше не приезжал – поздравлять некого – фабрики позакрывали. Но дороги повсеместно стали лучше. Говорю последнее без иронии: мой город и вся страна стали как-то благоустроеннее, гламурнее, глянцевее, что-ли. Жить стало веселее…

Так уж сложилось, что за последний месяц я проехал в поездах около пятнадцати тысяч километров. Сначала был Мурманск, потом Смоленщина, теперь вот Сибирь. Часовые пояса распоясали голову и запоясали душу. Я как железнодорожный матрац – скрученный и растрепанный. (Теперь вот приходится как-то «выкручиваться» - раскручиваться).

Железнодорожный поезд едет медленно и фатально предсказуемо, как Ерофеевский герой к смерти. Скорость 50 километров в час приемлема только в стране с самыми длинными дорогами – в нашей стране. Ехать быстрее паровоз может (есть же «Сапсан» и заграничный опыт), но не выдержат рельсы. Их клали зэки толи при Николае, толи при Иосифе. Российская экономика стоит на пути модернизации, а поезда (и люди в них) стоят на рельсах, не выдерживающих даже автомобильных скоростей.

***

В августе горели леса (Путин сбрасывал на них воду), а некондиционируемый вагон сбрасывал меня с верхней полки и обливал потом. Я ехал в заполярные горы, там прохладно даже летом. Хибины – горы, воспетые Визбором («На плато Расвумчор не приходит весна» - кажется, как-то так. Я не поклонник). Где-то здесь, в Апатитах, родился Андрей Малахов(разодетый теперь по- западному, но все равно грустноглазый) – голос путинского телевидения. Я снял комнату у пожилой женщины. Окна ее кухни упираются в горы. Город зажат и почти что раздавлен ими (как наша свобода слова). У женщины есть взрослый сын. Я с ним почти не встречался – он приходил домой днем и ложился спать на полу (его комната как раз и сдается постояльцам). По ночам парень работал, как выяснилось, в шахте. Таскал вагонетки по узким рельсам. Упирался ногами в зеленые мутные камушки апатитов и плелся на верх в душной и потной темноте. Как герои Золя. Он получает за свою еженочную работу около пятнадцати тысяч рублей в месяц. В Заполярье этого мало – матери приходится сдавать его комнату и носить дешевый парик. На севере рано выпадают волосы – толи от постоянного ношения шапок, толи от нехватки витаминов.

Скоро в Хибинах начнется полярная ночь. Снег пролежит здесь до мая. Может быть, я приеду кататься сюда на лыжах. А Путин катается в Сочи и вряд ли знаком с женщиной в дешевом парике, сын которой работает в шахте и спит на полу...

***

Потом были две поездки в Московскую и Смоленскую области. В городе Гагарин стоит памятник человеку, которому веришь. Здесь родился первый в мире космонавт. Даже церковная архитектура здесь рвется ввысь. Массивные купола напоминают по форме ракету. Под православными крестами – музеи. Их никто выселять отсюда не собирается (кстати, до недавнего времени смоленской епархией управлял митрополит Кирилл). Музейная хранительница называет Гагарина не иначе как Юра. Умильно показывает оставшиеся от него кеды и курточку. По соседству с музеем - радиозавод. На мемориальной доске написано, что «Юрий Алексеевич Гагарин навеки зачислен в трудовой коллектив предприятия». Сегодня вместо завода – торговый центр.

Во вчерашних новостях по «Рен» рассказывали, что на заброшенном складу где-то в Подмосковье нашли останки советского шаттла «Буран». Крылья и голову уже отрубили и отдали на металлолом. Обглоданное туловище – все, что осталось сегодня от советской гордости.

Еще в той поездке был подмосковный Дмитров. Хороший и красивый город. Отсюда начинали по приказу Сталина рыть канал Москва-Волга. Миллионы заключенных лежат на его дне. По каналу ходят груженные импортом суда. В Дмитровском музее на стенде фотография 1937-го года. На ней личный состав местного отдела НКВД. Человек сорок. Открытые, улыбающиеся и радостные черно-белые лица. Хочется плюнуть. НКВД... Да кстати, в 30-е годы много говорили про модернизацию: первые пятилетки и первые каналы, первые крупные фабрики. Говорят, история циклична. Снова разговоры про инновации. Путин на желтой машине (не дай Бог, сравнить с Оскаром Уальйдом в «Желтой книге») ездит и открывает заводы, закладывает свои часы в фундамент электростанции. Я бы и свои заложил, если бы это гарантировало, что исторические повторения 1930-х остановятся только на инновациях и индустриализации...

***

Я еду в Томск. Фирменный скорый поезд – и скорость на пятидесяти километрах в час. В Перми, если не путаю, – большая остановка. Проводницы торопятся убрать вагон, выносят и складывают на перроне мешки с мусором. К черно-белому полиэтилену бежит старуха. В целом опрятная и улыбчивая. Разрывает пакет и ищет сваленные коробки от вермишели быстрого приготовления. Их много. В некоторых остался бульон и недоеденные макароны. Старуха сливает все это в одну миску и начинает с аппетитом есть прямо на рельсах. Рядом с ней бегают собаки – но они на такую еду не претендуют, брезгуют. А старуха ест, и все смотрят на это как на вполне нормальное дело.

От такого зрелища к горлу подступает ком не то тошноты, не то слез. Я вспоминаю «Один день Ивана Денисовича». Те, кто вылизывают на кухне тарелки – сломанные и обреченные на гибель существа (сознательно не пишу люди). Но Солженицын видел это в лагере, а я в повседневной жизни. Или все мы теперь живем в лагере?

Поезд тронулся. В окнах плывут города. Ночью многоквартирные дома похожи на рыбу. Их окна светятся как чешуя. В больших городах много огня. На мелких станциях (которых намного больше) хорошо если есть один мутный фонарь на перроне. Хотя, может, это к лучшему. Со светом проплывающие деревни были бы иллюстрацией к радищевскому путешествию. За 200 лет ведь ничего не изменилось, только вот экономика, как говорят, встала на рельсы инноваций. А окна крестьянских изб, прежде затянутые бычьим пузырем, зияют сегодня бесконечной дырой.

***

Я не знаю, что видит Путин из окон своей машины. Знаю только, что у машин представительского класса, как правило, непробиваемо затонированы стекла, также как души их пассажиров. (А может стекла и вовсе розовые или изумрудные как в детской сказке Волкова). Не знаю, можно ли разглядеть медленную российскую жизнь на высоких скоростях. Кажется, Путин хвалил желтую машину именно за это.

Однако увидеть – не значит понять и что-то изменить. В 1933-м году на строительство Беломорканала ездили Максим Горький и лучшие советские писатели. Ничего плохого на кровожадной сталинской стройке они не увидели или не захотели увидеть. К очередному съезду партии они написали большую и красивую книгу с фотографиями Родченко.

Путин едет по России. Он видит бескрайние просторы и новый асфальт. Он оборачивается часовыми поясами, как теплым шарфом (не дай Бог, сравнить с шарфом Айседоры Дункан). Путин едет по России, но не пора ли остановиться и увидеть жизнь?...